Фамилия Рожепа — одна из тех, что ставит в тупик при первом взгляде. Она не укладывается в привычные модели русских фамилий на -ов, -ин или -ский. Её звучание и написание заставляют искать корни за пределами центральной России, и поиск этот приводит к двум основным версиям, обе из которых имеют право на существование.

Первое, что приходит в голову при разборе фамилии Рожепа, — её возможная связь с польским или западнославянским языком. В польском есть слово «różepa» — репа. Фамилия могла образоваться как прозвище человека, либо выращивавшего репу, либо получившего её в качестве шутливого прозвища (по аналогии с русскими «Репой» или «Репкиным»). Суффикс -епа нехарактерен для восточнославянских фамилий, зато встречается в польских и белорусских прозвищах. Такая версия объясняет и необычное окончание, и сам корень.

Вторая версия отталкивается от другого корня. В некоторых говорах и диалектах слово «рожь» или «рожа» могло дать производные прозвища. Если допустить, что основа — «рож-» (от «рожь»), то -епа могло быть остатком суффикса, указывающего на профессию или характерный признак. Однако эта гипотеза слабее первой: она не находит прямых параллелей в известных фамилиях, а слово «рожепа» в значении «человек, связанный с рожью» нигде не зафиксировано.

Географически фамилия Рожепа редкая. Единичные носители встречаются на западе России, в Беларуси и, что показательно, среди потомков польской шляхты, переселившейся в XIX веке. В списках дворянских родов она не значится, что указывает на её крестьянское или мещанское происхождение. Скорее всего, предок современного носителя фамилии был простым земледельцем или огородником, а его прозвище закрепилось в документах именно в такой, необычной для русского уха, форме.

Словообразовательная модель здесь нестандартна: фамилия не получила типичного суффинкса принадлежности, а осталась в виде чистого прозвища. Это говорит о том, что она могла закрепиться в письменных источниках поздно, когда канцелярская традиция уже допускала фиксацию фамилий «как слышатся». В итоге Рожепа — это живой след западного влияния на русскую ономастику, редкий пример того, как диалектное или иноязычное слово стало фамилией без дополнительных грамматических изменений.