Фамилия Гундырин — яркий пример того, как просторечное прозвище, закрепившись в официальном именовании, сохранило живую народную речь. Её основа — слово «гундыра», которое в русских говорах имело несколько значений, объединённых общей чертой: так называли человека ворчливого, недовольного, брюзжащего. Глагол «гундырить» означал «говорить невнятно, бормотать, ныть». Таким образом, первый носитель фамилии, скорее всего, получил прозвище за свой характер или манеру речи — его постоянно было слышно, но разобрать слова было трудно, или же он вечно выражал неудовольствие.

Суффикс -ин указывает на принадлежность: Гундырин — это «сын Гундыры». Такая модель типична для фамилий, образованных от прозвищ, оканчивающихся на -а, -я. В отличие от более распространённых -ов/-ев, суффикс -ин встречается реже, что придаёт фамилии определённый колорит и указывает на её древнюю, допетровскую основу — когда прозвище было личным, а не родовым именем.

Интересно, что прозвище «Гундыра» могло быть ироничным. В некоторых диалектах «гундырить» — не только ворчать, но и тихо напевать или мурлыкать себе под нос. Возможно, прозвище дали не злому человеку, а тому, кто постоянно что-то бубнил, работая или думая вслух. Семантических параллелей много: фамилии Ворчалкин, Брюзгин, Нытиков — все они из того же ряда, но Гундырин звучит архаичнее и диалектнее.

Географически фамилия тяготеет к центральным и южным областям России, где фиксировались говоры с глаголом «гундырить». Встречается она нечасто, что объясняется узкой диалектной базой: прозвище было понятно в конкретной местности, но за её пределами теряло смысл. Дворянских родов с такой фамилией не известно — это типичная крестьянская или мещанская фамилия, возникшая в среде, где прозвища давали по поведению, а не по профессии или отчеству.

Вариантов написания немного: в старых документах можно встретить Гундырев (с заменой суффикса), но это уже иная словообразовательная модель. Сама фамилия Гундырин — редкий случай, когда нелитературное, «некрасивое» слово стало официальным родовым именем, не претерпев изменений. В этом её ценность для историка языка: она — слепок живой речи тех, кто жил несколько веков назад.