Фамилия Хроменкова хранит память о прозвище дальнего предка — Хрома. Но за этим коротким прозвищем скрывается сразу несколько возможных историй, и ономасты предлагают разные прочтения.

Наиболее любопытная версия относит прозвище Хрома к числу «профессиональных» именований. В старину хромой называли не только человека с нарушенной походкой, но и мастера, работавшего с хромом — особым сортом мягкой кожи. Впрочем, у этой гипотезы есть и другое ответвление: Хромой могли прозвать кузнеца или красильщика, поскольку в некоторых говорах «хром» означал краску, а «хромить» — красить, покрывать составом. Так прозвище могло закрепиться за ремесленником, чья работа была связана с обработкой кожи или изготовлением красок.

Существует и иная, не менее убедительная версия. Хрома могла быть производной, домашней формой крестильного имени Вахромей или Варфоломей. В народной среде длинные церковные имена часто сокращали до коротких и удобных в быту: так Варфоломей вполне мог превратиться в Хрому. Само имя Варфоломей имеет арамейские корни и переводится как «сын пашни, вспаханной земли», хотя иногда встречается и толкование «сын Птолемея». В таком случае прозвище Хрома не имело отношения ни к ремеслу, ни к физическим особенностям, а просто заменяло человеку полное имя в повседневном общении.

Какая из версий ближе к истине, сказать трудно. Но словообразовательная модель фамилии указывает на то, что её основу заложил именно мужчина по прозвищу Хрома. Суффикс -енков (в женском варианте -енкова) типичен для русских фамилий, сформировавшихся в среде простого люда: он отвечает на вопрос «чей ты будешь?» и означает «сын Хромы», «из рода Хромы». Такая модель была особенно распространена в центральных и южнорусских регионах, а также на Урале, где фамилии с суффиксом -енков встречались часто.

Прозвище Хрома закрепилось за человеком как наиболее употребительное именование, вытеснив в быту и церковное имя, и возможное ремесленное обозначение. Со временем оно легло в основу фамилии, и потомки того самого Хромы стали писаться Хроменковыми. Так за фамилией закрепилась двойная память: и о личном прозвище предка, и о той среде, где такие прозвища были естественной частью жизни.