Фамилия Нудель — это профессиональное прозвище, которое носили предки-ремесленники. В её основе лежит слово nudl с идиша, что значит «иголка». Прямой ответ на вопрос о происхождении прост: так могли называть портного или мастера по изготовлению иголок на продажу. Фамилия встречается на Украине и в Польше, а в России её фиксируют в документах XX века.

Обратимся к словообразовательной модели. Фамилия образована от нарицательного без типичных для славянских фамилий суффиксов -ов, -ин или -ский. Это не усечённая форма и не притяжательное прилагательное, а прямое перенесение прозвища в фамилию — модель, характерная для еврейских именований, которые часто сохраняли исходное слово в чистом виде. Подобные фамилии, как Вейценбаум («пшеничное дерево»), Зауэрштром («кислый поток»), Левенфиш («рыба-лев»), Цигенбаум («козье дерево») или Квечман («высказываться неохотно»), тоже строятся на бытовых образах, но Нудель выделяется тем, что указывает не на внешность или характер, а на конкретное занятие.

Иголка — инструмент, без которого не обходился ни один портной. Поэтому логично предположить: прозвище Нудель закрепилось либо за тем, кто шил одежду, либо за тем, кто ковал иглы. Вторая версия правдоподобнее для небольших еврейских местечек, где ремесленники часто специализировались на узком производстве. Впрочем, обе гипотезы не противоречат друг другу: в основе обеих лежит ремесло, а не личная черта.

Документальные подтверждения фамилии встречаются в Книге памяти Свердловской области: там упомянут Мендель Моисеевич Нудель, родившийся в 1902 году в Кишинёве. В Книге памяти Новгородской области записан Семён Макарович Нудель, родившийся в 1910 году в Симферополе. Оба случая — это люди первой половины XX века, чьи судьбы оказались связаны с разными регионами страны. Эти записи не раскрывают род занятий предков, но подтверждают, что фамилия бытовала в еврейских семьях на юге Российской империи и в Бессарабии.

Интересная деталь: написание фамилии устойчиво, без вариантов вроде Нудельман или Нуделев. Это говорит о том, что прозвище закрепилось как самостоятельное родовое имя, не обрастая дополнительными суффиксами. Для ономастики такая форма ценна тем, что сохраняет исходное слово почти без изменений — мы можем точно реконструировать его значение.