Фамилия Падушина — женская форма, а её мужской вариант — Падушин. В центре внимания здесь необычная основа, которая сразу выделяет эту фамилию из ряда типичных «профессиональных» или «отчественных» образований. Словообразовательная модель проста: суффикс -ин указывает на принадлежность («чей?»), то есть предка звали Падуша. Но что скрывается за этим прозвищем?

Корень «пад-» в русских фамилиях чаще всего связан либо с падением (физическим, нравственным), либо с диалектными названиями животных и птиц. Самая вероятная версия отсылает к слову «падуша» — так в некоторых говорах (особенно северных и сибирских) называли падаль, дохлятину. Прозвище Падуша могли дать человеку, который занимался утилизацией павшего скота, снимал шкуры или просто жил рядом со скотомогильником. Занятие было малопочётным, но необходимым в деревенском быту, и фамилия закрепила за родом эту мрачноватую, но точную характеристику.

Менее распространённая, но лингвистически допустимая версия — связь с глаголом «падушить» (душить, давить). В этом случае прозвище могло относиться к человеку с тяжёлой рукой, либо к тому, кто давил ягоды, плоды, или даже к охотнику, использующему силки (падушки — ловушки на зверя). Однако в ономастике приоритет обычно отдаётся более конкретному и бытовому значению, и «падальщик» здесь выглядит убедительнее.

Интересно, что фамилия Падушин встречается крайне неравномерно. По данным современных исследований, её очаг находится в Поволжье, особенно в Самарской и Ульяновской областях, а также в некоторых районах Удмуртии. Это наводит на мысль, что прозвище могло быть местным, диалектным, и не получило широкого распространения по всей России. В отличие от фамилий вроде Падерин (от «падера» — буран) или Падунов (от реки Падун), Падушин имеет более приземлённую, «хозяйственную» природу.

Сословная принадлежность носителей фамилии, скорее всего, была крестьянской или однодворческой. Вряд ли Падушины принадлежали к дворянству или духовенству — прозвище слишком откровенно указывает на низовой, рабочий промысел. Фамилия не получила литературной обработки и сохранила грубоватую народную прямоту, которая и делает её ценной для историка: за ней стоит не книжная выдумка, а реальный уклад жизни русского села.