Фамилия Распопа звучит резко и даже вызывающе, но за ней стоит не прозвище буяна, а точный социальный термин. В старину «распопой» или «распопом» называли священника, лишенного сана, — расстригу. Фамилия произошла напрямую от этого нарицательного слова, и, скорее всего, ее дали либо самому такому человеку, либо его потомкам, за которыми закрепилось прозвание по отцу.

Обряд лишения сана в царской России был нарочито публичным и символическим. С провинившегося священнослужителя прилюдно снимали рясу, подрясник, камилавку и клобук, остригали волосы на голове и бороду, облачали в простое мирское платье и отбирали «ставленую грамоту» — документ, подтверждавший рукоположение. После такого действа человек оставался в миру без привычного статуса, и память об этом событии легко могла закрепиться за ним в виде уличного прозвища.

Словообразовательная модель здесь простая и прозрачная: основа «распоп» плюс окончание «-а», что характерно для прозвищ и личных имен. Суффикса -ов или -ин в данном случае нет, поэтому фамилия сохранила форму исходного нарицательного слова. Это довольно редкий случай для русских фамилий — обычно они оформляются притяжательными суффиксами, а тут прозвище перешло в фамилию почти без изменений.

Письменные свидетельства уводят нас в конец XVI века. В материалах С. Б. Веселовского записан Распопа Афанасий, посадский человек, 1580 год, Новгород. Это ранняя фиксация, показывающая, что прозвище бытовало в городской среде задолго до того, как фамилии стали обязательными. В словаре В. И. Даля нарицательное «распопа» также зафиксировано с тем же значением — расстриженный поп.

Вероятно, предки носителей фамилии не обязательно были священниками. Прозвище могло прилипнуть к сыну расстриги, к работнику при церкви или просто к человеку, которого в округе знали как «того, чей отец был распопой». В условиях, когда фамилии только формировались, такая бытовая метка легко становилась наследственной.

Фамилия остается редкой и почти не встречается за пределами России, что неудивительно: социальный контекст, породивший ее, давно исчез. Сегодня она звучит как исторический курьез, но для носителя — это связь с миром, где церковная иерархия пронизывала повседневную жизнь, а публичное наказание могло навсегда изменить судьбу человека и его потомков.