Фамилия Добарин отталкивается от редкого глагола «добарить», который означал «дойти до дурного положения барничая, разориться мотовством». Слово почти исчезло из живого языка, но оставило след в прозвище Добар. Так называли человека, который промотал состояние и остался ни с чем: не просто бедняка, а того, кто был богат и всё потерял из-за праздности. Прозвище носило отчётливый социальный оттенок — не столько осуждало, сколько фиксировало печальный итог барской жизни.

Фамилия образована по стандартной восточнославянской модели: к основе Добар- добавили суффикс принадлежности -ин, который отвечает на вопрос «чей?». Добарин — буквально «сын или потомок Доба́ра». Такая модель типична для фамилий, сложившихся в XV–XVII веках в среде служилых и посадских людей. Суффикс -ин обычно присоединяли к основам на -а, -я или к словам мужского рода с окончанием на твёрдый согласный, поэтому форма Добарин закономерна.

Корень фамилии — глагол «барить» (от «бар» — барин, вельможа). Приставка до- в данном случае указывает на завершённость действия с отрицательным результатом: «добарить» — дойти до края в барстве. В русских говорах встречались и другие однокоренные слова: «добариться» (разориться барским образом жизни), «добарышничать» (промотать дело барским размахом). Таким образом, фамилия стоит в ряду «говорящих» прозвищ, которые давали не по профессии или внешности, а по жизненному сценарию.

Встречается ли фамилия сегодня — сказать трудно: она редкая, и в открытых источниках нет сведений о заметных носителях. Географически её следы могли сохраниться в северных и центральных регионах России, где бытовала соответствующая лексика. По сословной принадлежности предки Добариных, скорее всего, относились к крестьянам или мещанам — прозвище Добар едва ли дали бы барину.

Сравнение с однокоренными фамилиями показывает, что модель «прозвище от глагола с приставкой» нечаста. Например, фамилия Добарин стоит особняком от более распространённых Добашины или Добаевы, у которых иная основа. Это делает её ценной для этимолога: она сохранила память о слове, которое почти не дошло до нас в письменных источниках.