Фамилия Панакшин — один из тех редких случаев, когда за коротким и немного необычным для русского уха звучанием скрывается длинная цепочка народных преобразований. Если проследить её до конца, мы упрёмся в древнегреческого бога Аполлона, но путь от него до наших дней извилист и по-своему показателен.

В основе фамилии лежит крестильное имя Аполлинарий. В переводе с греческого оно означает «принадлежащий Аполлону» — сыну Зевса, богу света, покровителю искусств и предводителю муз. Имя попало на русскую почву вместе с христианством, однако приживалось тяжело: длинное, с обилием гласных, оно не вписывалось в привычный строй речи. Поэтому в народе его быстро сократили, перекроив на свой лад. Так из Аполлинария родилась упрощённая форма Панакша — короткая, звучная, удобная для повседневного употребления. Именно она и стала основой фамилии.

Суффикс -ин указывает на принадлежность: Панакшин буквально означает «сын Панакши», «потомок Панакши». Такая модель — самая распространённая в русской ономастике, но в данном случае интересен не суффикс, а сама основа. Панакша — не имя, а именно народная производная форма, и таких фамилий, образованных от «упрощённых» канонических имён, в России множество. Сравните с однокоренными по происхождению Полин, Поликарпов или Аполлонов — все они восходят к тому же источнику, но прошли разный путь видоизменений.

Церковным покровителем имени считается священномученик Аполлинарий, епископ Равеннийский, день памяти которого приходится на 5 августа. Однако вряд ли носители фамилии задумывались об этом, когда их предки звались Панакшами. Скорее, форма закрепилась стихийно, в бытовой речи, и со временем потомки того самого Панакши получили фамилию, которая навсегда зафиксировала это народное переосмысление церковного имени.

Точное место и время возникновения фамилии Панакшин установить сложно — процесс формирования русских фамилий растянулся на несколько столетий, и письменные источники фиксируют лишь конечный результат. Но сам факт, что фамилия сохранила в себе столь редкую производную форму, делает её ценным памятником живой славянской речи — той самой, что не копировала книжные образцы, а перекраивала их под себя, создавая неожиданные и запоминающиеся варианты.