Фамилия Повелий — редкий случай, когда прозвище превратилось в фамилию почти без изменений, сохранив свою первоначальную глагольную форму. В основе лежит древнерусское «повелий» — повелительное наклонение от глагола «повелеть», то есть «прикажи», «вели». Вряд ли это прямое указание на характер предка: скорее всего, так в быту закрепилось за человеком, который любил распоряжаться, командовать, брать на себя роль старшего. Насмешливое или уважительное прозвище — зависело от контекста.

Словообразовательная модель здесь нестандартная. Фамилия образована без типичных суффиксов -ов, -ин или -ский, что указывает на относительно позднее закрепление — в XVI–XVII веках, когда на Русском Севере, в Сибири и среди казачества фамилии нередко записывали прямо по прозвищу, без переделки. В официальных переписях такое встречается редко, поэтому Повелий — фамилия штучная, локальная. Похожая логика у фамилий Держи, Скажи, Нелюбий, но с глаголом «повелеть» — единичный случай.

Ударение, скорее всего, на второй слог — Повелий, хотя в устной речи могли ставить и на первый. В некоторых говорах слово «повеля» означало «приказание», «воля», но как прозвище оно не фиксируется в словарях древнерусских личных имён (например, у Веселовского или Тупикова). Это дополнительный аргумент в пользу того, что фамилия возникла не из мирского имени, а из бытового прозвания, возможно, записанного со слуха.

Географически фамилия встречается единично, преимущественно в центральных и южных областях России, но без выраженного гнезда. В XIX веке носители Повелий могли быть крестьянами или мещанами, но сословной привязки нет — слишком мала выборка. В отличие от фамилий на -их/-ых (Повелих), которые типичны для северных говоров, Повелий — южнорусский или западнорусский вариант, где окончание -ий часто сохраняло форму именительного падежа.

Если сравнивать с однокоренными фамилиями (Повелеев, Повелин), то Повелий стоит особняком: суффиксальная бедность здесь не случайность, а прямое отражение того, что прозвище не успело «обрусеть» до стандартной модели. Это делает фамилию ценной для ономастов — она как застывший слепок живой речи XVI–XVII веков.