Фамилия Растопчин — один из тех случаев, когда за неблагозвучной основой скрывается живое диалектное слово, а не грубость. Вопреки интуитивному желанию связать её с глаголом «растоптать» или «растопить», корень здесь иной. Прозвище Растопча в тамбовских говорах означало «ротозей, разиня» — человека рассеянного, вечно смотрящего по сторонам. Это слово образовано от глагола «растопыриться» или «растопаться», то есть раскрыться, разинуть рот от удивления. Согласитесь, прозвище колкое и меткое, а потому в старину довольно популярное.

Фамилия строится по простой и распространённой модели: к основе Растопч- добавляется типичный русский суффикс принадлежности -ин. Такой суффикс указывает на прямого потомка: Растопчин буквально значит «сын Растопчи». Это типичная притяжательная форма, которая закрепилась за родом и перестала зависеть от личных качеств носителя.

Историческая глубина фамилии прослеживается по документам. С. Веселовский в своих исследованиях приводит два ранних упоминания. Первое относится к 1447 году: Растопча, истопник великой княгини Марьи Ярославны, сумел захватить в плен боярина Василия Ивановича Чешиху Замыцкого, служившего князю Ивану Андреевичу Можайскому. Уже одно это показывает, что прозвище бытовало при великокняжеском дворе, а его носитель был человеком далеко не последним. Второе упоминание — Растопчин Меньшой Константинович, 1559 год, Дмитров. Здесь мы видим уже готовую фамилию, что говорит о её закреплении к середине XVI века.

Интересна деталь: первое упоминание связано с истопником, то есть человеком, отвечавшим за печи и отопление в княжеских покоях. Возможно, прозвище Растопча имело и профессиональный оттенок, связанный с растопкой, но словарь тамбовских говоров уверенно фиксирует именно значение «разиня». Вероятнее всего, мы имеем дело с насмешливым прозвищем, данным за манеру поведения, а не за ремесло.

О точном месте возникновения фамилии говорить сложно: процесс формирования русских фамилий растянулся на столетия, и одна и та же основа могла независимо появиться в разных регионах. Однако дмитровская запись 1559 года позволяет предположить, что один из очагов распространения находился в центральных уездах Московского государства. Фамилия не стала массовой, но сохранилась до наших дней, и её носители могут считать себя наследниками древней прозвищной традиции, уходящей корнями в XV век.