Фамилия Треносов почти наверняка связана с греческим словом «тренос» — «плач», «причитание». Это не просто книжное слово: в XVII веке оно получило на русских землях громкую известность благодаря знаменитому сочинению «Тренос» (1610 год), которое написал Мелетий Смотрицкий, западнорусский учёный и полемист. Поводом для книги послужили драматические события: ожесточённое столкновение православных со сторонниками Берестейской унии и отобрание у виленского православного братства Троицкого монастыря. В своём «Треносе» Смотрицкий оплакивал бедствия православной церкви, и название этого трактата стало в ту пору у многих на слуху.

Отсюда и модель образования фамилии. Суффикс -ов указывает на традиционную русскую патронимическую форму: Треносов — это буквально «сын Треноса». Но имя Тренос в святцах не значится, поэтому перед нами не каноническое крестильное имя, а прозвище или, что вероятнее, фамилия, данная по аналогии с нарицательным словом. Человек, получивший такое прозвище, мог быть плакальщиком по профессии — в старину существовали особые причитальщицы и плакальщики, которых звали на похороны и поминки. Однако у фамилии есть и другая, более интеллектуальная версия: прозвище Тренос мог получить книжник, начётчик, знаток полемической литературы, тот, кто читал или переписывал «Тренос» Смотрицкого. В среде православного духовенства и мещанства Речи Посполитой такое прозвище звучало бы понятно и даже с намёком на образованность.

Менее правдоподобно, но не исключено, что в основе лежит искажённое имя или прозвище от другого корня, например от греческого «тренос» в значении «стон», «жалоба». В любом случае фамилия книжного, искусственного происхождения: она не связана с ремеслом или местностью, а отсылает к культурному контексту своего времени. География фамилии сегодня невелика, массового распространения она не получила, что тоже говорит в пользу её «кабинетного» рождения — такие фамилии нередко возникали в среде духовенства или образованных горожан, а не в крестьянской среде. Поскольку фамилия редкая, точных сведений о её носителях в открытых источниках мало, но само её звучание и смысловая опора на знаменитый трактат делают её любопытным памятником эпохи религиозных споров и книжной культуры XVII века.