Фамилия Желунин — наглядный пример того, как прозвище, данное по внешности или привычке, закрепилось в родовом имени. Её основа — слово «желунь», которое в русских говорах имело несколько значений, но все они сводились к одному корню: «желудок». Желунем могли назвать человека с большим животом, любителя плотно поесть или, наоборот, того, кто страдал несварением и постоянно жаловался на живот. В некоторых диалектах «желунь» означало «обжора» или «ненасытный», что тоже отсылает к характеру и поведению.

Модель образования проста и типична для северных и центральных областей России: суффикс -ин указывает на принадлежность. Желунин — буквально «сын Желуня» или «из семьи Желуня». Такая форма была распространена в Новгородской, Вологодской, Вятской губерниях, где прозвища легко переходили в фамилии без дополнительных суффиксов вроде -ов или -ев. Географически фамилия встречается нечасто, но её ядро — именно северные и северо-восточные регионы, что подтверждается данными переписей XIX века.

Есть и менее очевидная, но лингвистически интересная версия: в некоторых говорах «желунь» могли называть человека, похожего на желудь — то есть коренастого, плотного, с округлой головой. Однако это толкование менее вероятно, так как основной пласт значений всё же связан с пищеварением. В словаре Даля «желунь» прямо указан как производное от «желудок», а «желунить» означало «есть с жадностью».

Сравнение с однокоренными фамилиями — Желудков, Желудев, Желунов — показывает, что Желунин стоит несколько особняком. Если первые две образованы от более нейтральных основ (желудок, желудь), то форма на -унь звучит грубовато и фамильярно. В крестьянской среде такие прозвища давали не в обиду, а как меткую бытовую характеристику. Носитель фамилии мог быть сыном того самого «желуня» — плотного мужика, которого в деревне знали по его аппетиту или комплекции.

В социальном плане Желунины, скорее всего, принадлежали к крестьянскому или мещанскому сословию. Фамилия не встречается среди дворянских родов, что логично: прозвище слишком бытовое и неблагозвучное для аристократического герба. Однако именно эта «простота» делает её ценной для историка: она сохранила живую речь, диалектное слово, которое в современном языке почти исчезло.